ОБРАЗОВАНИЕ: «БОЛОНСКИЙ» ФОРМАТ
И РОССИЙСКИЕ ТРАДИЦИИ.
Как нам сохранить своё и при этом не слететь с колеса современного развития?
Каковы перспективы выпускаемых вузами кадров? На кого они в итоге должны работать: «на страну» или «на мировой рынок»? Многие из региональных и новых столичных образовательных учреждений выпускают массу дипломированных «специалистов» (кавычки, конечно, относятся не ко всем), у которых в головах зачастую мешанина из общих и специальных знаний о мире, частью неадекватных, а также причудливые сочетания различных идеологических веяний и мировоззренческих подходов. Большинство из них не имеет никаких шансов устроиться по специальности (а когда устраивается, то нередко лучше бы этого не делало).
«Цветные» студенческие бунты: горе от ума
Воспользуемся недавним студенческим праздником, чтобы поговорить о студенческом факторе в глобальной гуманитарной политике. Хотя можно было бы сказать: «Поговорим об образовании». Столетиями порождённый на Западе вид образовательного поля задаёт тон жизни человечества, охватив уже весь мир. Революционеры и диктаторы, бунтовщики и менеджеры, национальные просветители и нигилисты, духовенство и атеисты – все они в большей или меньшей степени формируются в этом поле (формирование традиционного духовенства зависит от него, пожалуй, в наименьшей степени, но оно тем образованнее, чем больше с ним взаимодействует).
Так что разговор о современном студенчестве и разговор о современном образовании – это один и тот же разговор. Альтернативные формы системного приобретения знаний есть, а также разрабатываются, но современный глобальный мир построен всё-таки на формате «учебное заведение – диплом – работа», и одновременно и субъектом, и объектом этой схемы является студент.
Глобализация, радикально преобразуя прежние социально-экономические уклады, в геометрической прогрессии множит количество студентов на нашей планете. При этом, хотя население в целом вроде бы и растёт, сокращается число тех, кто занят непосредственным физическим трудом, а также тех, кто занят в натуральном хозяйстве. Зато всё больше тех, кто на земле ли, на заводе или в офисе трудится на чужие интересы, получая за это вознаграждение. Тот же современный фермер выступает скорее в качестве наёмного работника, выращивающего продукцию для мирового рынка. Это не крестьянин, который выращивает в первую очередь для себя.
В таких условиях своеобразную окраску приобретает старый спор о содержании и подходах к образованию. В настоящее время не столько на словах, сколько на деле доминирует утилитарный капиталистический подход. Готовится определённое количество специалистов более-менее узкого профиля, сколько-то профессиональных менеджеров (что экономики, что политики, что медиа-сферы) и элита, получающая универсальное образование и разделённая с крутящимся в капиталистическом колесе обществом чуть ли не пропастью. С помощью разнообразных фильтров и каналов (в том числе с помощью действительно впечатляющей и нам всё ещё плохо знакомой вертикально-горизонтальной сети закрытых клубов, «братств» и обществ) выявляются и поднимаются перспективные кадры, все остальные посредством социальных барьеров (например, стоимостью за обучение или тем временем, которое на него необходимо потратить) или примитивным либо мозаичным содержанием самого образования, как это говорят, «стратифицируются» – распределяются по нишам.
Интересно, что дорогу этому, прямо скажем, весьма утилитарному, в отношении сокровищницы человеческих знаний, подходу прокладывали и студенты тех стран, где развивались альтернативные схемы образования. За возглавляемыми нигилистами студенческими бунтами 1960-1970-х в западных странах нетрудно разглядеть прообразы активного участия студенчества в «цветных революциях» в странах бывшего соцлагеря. Что характерно: массовые организованные студенческие выступления известны в истории только в отношении тех стран, где высшее образование ориентировано не на интересы частного заказчика, а на интересы национальные, государственные. В условиях развитого рыночного подхода в его нынешнем понимании студенты отдельных ВУЗов могут разве что в локальных беспорядках иногда поучаствовать, – на статус самостоятельной политической силы претендовать у них нет ни желания, ни возможности, ни времени, да и кругозора у большинства из них на это не хватит. Сегодня те же иранские студенты, требующие «свободы», не понимают, что пилят сук, на котором сидят. В «свободной» стране у большинства из них ни в социальном, ни в профессиональном отношении нынешних перспектив уже не будет.
Студенчество на переходном этапе
Что касается России, то она сегодня пребывает в своего рода переходном периоде. В годы перестройки и последовавших социальных пертурбаций студенты, в отличие от последних десятилетий существования Российской империи, серьёзной политической силой не стали.
Объясняется это, говоря в целом, тем, что в Российской империи система образования базировалась на универсальных подходах и в итоге формировала, в первую очередь, мыслящую личность, а потом уже специалиста. И эта мыслящая личность, во-первых, зачастую не находила себе адекватного заложенному потенциалу практического применения, во-вторых, благодаря как раз-таки усвоенной мировоззренческой культуре, осознавала обстановку в стране в духе глобальной несправедливости. В отличие от идеологов французских молодёжных бунтов 1968 года, следовавших «идеям» типа «Долой общество!», российский политизированный студент конца XIX – начала ХХ века стремился, в меру своего разумения, к преодолению социальной разобщённости. Несправедливость он хотел исправить лучшим устройством общества, а не его уничтожением. Подобные стремления двигали и студентами «цветных революций», но их уже, по сути, грамотно и технологично использовали.
Советский студент социальную несправедливость мог видеть только или оставаясь в рамках собственно советской модели, или исходя из того, что называют «мещанской психологией». Пока была жива сама советская социально-экономическая система, сподвигнуть студентов на массовые действия с негативным зарядом смог разве что «национализм» – ещё одно дитя университетов. Однако, постсоветских студентов, в условиях, когда схема «учеба – диплом – работа» оказалась развалена, в ряде бывших республик вполне удалось сделать топливом майданов. В России этого не произошло из-за популярности Владимира Владимировича Путина и некоторого изменения вектора общественных настроений.
В итоге сейчас наше студенчество вместе с системой образования формально находится на начальном этапе адаптации к доминирующей на Западе утилитарной модели. Знаковым рубежом тут стала ратификация Болонского формата. Собственно, иначе Россия поступать и не может. Реалии мировой экономики не позволяют, речь идёт о сохранении страны.
С другой стороны, воспринять нынешнюю западную модель по сути, а не по форме, означает, опять же, лишиться своего суверенитета, став очередной площадкой транснациональных корпораций. Превращение в «новый Запад» вполне может обернуться именно этим. К тому же, этот путь весьма тернист.
На Западе далеко не вся молодёжь вписывается в схемы «стратификации» и желает жить в кредитно-денежном ритме. Наследие знаний человеческой цивилизации всё-таки шире и глубже прикладных программ и элитарных подходов, и не всем достаточно предлагаемых масс-культурой развлечений, чтобы об этом забыть. Поэтому часть студенческой молодёжи выходит в антиглобализм, экофилософию или просто в осадок, как ни грубо это звучит. Менеджмент социальных технологий, конечно, старается, но вряд ли нам хочется видеть в своей стране наблюдаемое сегодня в Европе соседство карикатурного, лояльного «либеральным ценностям» национализма и бурлящей массы детей гастарбайтеров, оторванных от корней предков и не вписанных в своей массе ни во что, кроме мозаики ширпотреба. Возникает вопрос: как нам сохранить своё и при этом не слететь с колеса современного развития?
«Заплати деньги – получи диплом». Устраивает ли нас такой подход?
Если мы оглянемся в поиске примеров, то их немного. Опыт Китая, Ирана, отчасти Индии и ряда азиатских, арабских и латиноамериканских стран, где в большей или меньшей степени присутствует самобытная идеология нам может подходить в деталях, но не в принципе – слишком различны исходные предпосылки. Весьма интересен опыт, например, Турции, но опять же – с большой долей условности.
Пожалуй, проще для начала оттолкнуться от того, что мы наблюдаем сегодня. Переформатирование российской системы образования не должно губить исторические особенности, отвечающие потребностям страны. Это неоднократно подчеркивали первые лица нашего государства. Но как эти особенности учитывать в новых реалиях? Государственный и муниципальные бюджеты обеспечивают (худо-бедно) региональные заказы на специалистов и подпитку кадрами невостребованных бизнесом научных школ. Но каковы перспективы выпускаемых вузами кадров? На кого они в итоге должны работать: «на страну» или «на мировой рынок»?
Многие из региональных и новых столичных образовательных учреждений выпускают массу дипломированных «специалистов» (кавычки, конечно, относятся не ко всем), у которых в головах зачастую мешанина из общих и специальных знаний о мире, частью неадекватных, а также причудливые сочетания различных идеологических веяний и мировоззренческих подходов. Большинство из них не имеет никаких шансов устроиться по специальности (а когда устраивается, то нередко лучше бы этого не делало). В результате по-прежнему сохраняется опасность их превращения в социально критическую массу, по крайней мере, на региональном уровне. Понятно, что качество и содержание образования могут улучшиться лишь попутно улучшению социально-экономической ситуации. Которая пока выглядит как переплавка советского наследия в нечто среднее между модным, но пока неизвестным на практике корпоративным социализмом и реально существующим западным капитализмом. И является, по сути, кардинальной цивилизационной переменой для всех российских народов.
Российские преподаватели и студенты впервые в истории предоставлены в идеологическом отношении сами себе. Однако безыдейного образования, как и безыдейных преподавателей и студентов, – не бывает. Тот же коммерческий подход – это тоже идеология. Во времена Российской империи в системе образования официальная идеология соседствовала с изначальным зарядом свободомыслия. Во времена Советского Союза в общем-то тоже, но в ином измерении. Сегодня же есть рамки законодательства (не будем о коррупции) и всё. Формально, также дело обстоит и на Западе, но в России иные предыстория и актуальное наследие. Поэтому, если смотреть на преподавателей и студентов как на барометр, то можно видеть два основных полюса и циркулирующую между ними массу.
Первый полюс – это тот самый утилитарный коммерческий подход, возобладавший на Западе. Образование становится средством стратификации общества с точки зрения экономической выгоды сильных мира сего. Восприятие этого подхода может выражаться как в формуле «заплати деньги – получи диплом», так и в «кто платит, тот музыку и заказывает». Сюда же относятся и различные формы элитарного подхода: образование может быть и одно, но лишь немногие способны взять из него что-то, что даёт им пропуск в ряды элиты, где образование продолжается уже по специальным лекалам. Второй полюс – это, скажем так, проявление духовных традиций России, преемственный профессорам и студентам XIX века и советскому феномену. Сегодня это проявляется в тяге к советской этике знания и традиционным религиозным ценностям, даже если это воплощается, например, в светской форме организации студенческого досуга на благо ближнему. Тут важно обращать внимание, в первую очередь, на то, какие темы находят у студентов и преподавателей отклик и вызывают у них интерес.
Подобная полярность даёт основания предположить, что единственным для России вариантом, не чреватом катастрофическими социальными потрясениями, может быть только наполнение по сути навязанной нам формы собственным содержанием, сбалансированное некими самобытными механизмами, позволяющими проложить путь в собственных интересах.
Как это сделать? Об этом – в следующих публикациях.
Игнат Кусков
|
